ФАКТЫ ЛИЦА ЭПИЗОДЫ БАЙКИ ССЫЛКИ ФОРУМ

Часть 10

Возвращение сознания подобно яркой вспышке среди небесных нагромождений. Слепящий свет, и оглушительный удар грома.

— Нет!

Судорога вскидывает мое тело, вырывая его из очередного омута бесчувствия. Я освобождаюсь от небытия, как от кошмара. На этот раз это был сон, всего лишь страшный сон. Я вскрикнула и проснулась.

Где я? Я всего лишь на мгновение закрыла глаза, когда усталость накинула на меня свой душный капюшон бесчувствия. Всего на мгновение отступила в тень кулис, а декорации уже сменились. И персонажи другие.

— Кай?!

Он? Нет, не он... Не может быть, чтобы все было так просто. Я закрыла глаза, открыла, и вот он, передо мной... Так не бывает. Не бывает... Это бредовые шутки. У меня жар, я больна... Яд все еще действует... Потеря крови... Путаю бредовые видения и реальность... Кто-то склоняется надо мной, а я в своем болезненном угаре вижу в этом призраке бесследно сгинувшего Бруннен Джи. Мое измятое, основательно потрепанное враждебным воздействием воображение наделяет этого незваного гостя, явившегося в мое нынешнее бытие, таким удивительным, дразнящим сходством. Те же глаза, тот же упрямый лоб, те же мальчишеские ресницы, те же губы... И даже что-то напоминающее шрам на правой щеке.

Вероятно, это прогрессируют мои душевные недуги. Что я там у себя нашла? Паранойю, манию величия и шизофрению? Да, именно. «Шизофрения, как и было сказано...» А тут еще яд ингура в качества сильного галлюциногена. Но какая неслыханная любезность со стороны моего охромевшего рассудка! После кривых зеркал, которые с такой подкупающей прямотой предъявили мне мое истинное лицо, меня потчуют горькой пилюлей ирреального в сладенькой оболочке из кожи Бруннен Джи. А под оболочкой пустота... Как безжалостен этот таинственный киномеханик, вынудивший меня в который раз гоняться за мертвым изображением на белой стенке. Прочь!

Резким движением я поднесла руку к лицу, чтобы заслониться от порождения своей больной фантазии.

— Нет...

— Джиневра... Джиневра...

Какая утонченная фальсификация! Я даже слышу его голос, низкий, глубокий, бархатистый. Я зажмурилась, отмахиваясь от настойчивого призрака.

— Джиневра!

Теплые пальцы сжали мое запястье. Моя рука судорожно дергается, бьется, напрягается в слабой попытке освободиться. Возможно из раны все еще струится кровь. Перевязать бы... Свинцовая тяжесть наполняет мышцы предсмертным оцепенением. Прикосновение его пальцев подобно обжигающему воздействию магического огня. Моя рука потеряла чувствительность, но этот огонь пробивается сквозь поглощающий мрак опустошенности. Мерцающий огонь жизни.

— Джиневра, это я, Кай! Ты не узнаешь меня?

Я отдергиваю руку от лица и смотрю на призрак в молчаливой ярости. Как он смеет?! Жалкий сгусток астрального тумана! Исчезни!

Но он не исчезает! Даже после моего грозного мысленного приказа не исчезает. Его присутствие в этой реальности, в той же самой точке пересечения времени и пространства, до боли очевидно и для меня мучительно.

— Кай?.. Ты... жив?

— Жив.

— Чертов Бруннен Джи! Ты жив! Жив! О Единорог! Ты действительно жив!

Я смеюсь, обнимая этого смертного, обреченного, одного из миллиардов таких же обреченных, и не помню себя от счастья. Я заглядываю ему в глаза, глажу его волосы, целую его губы и задыхаюсь от необъяснимого детского восторга, от восхитительного ощущения сбывшейся мечты. Я касаюсь его, я наслаждаюсь его присутствием, его реальностью, его близостью...

Такие минуты дарят наслаждение чистой радости. Все сгорает в очищающем пламени, обретает целомудренный свет первозданности, будто в первую минуту от сотворения мира. Ни пятнышка, ни трещинки, ни морщинки. Кристальная прозрачность источаемых сердцем эмоций. О сколько лет я носила эту маску, эти доспехи насмешливого цинизма и неверия. Я не боюсь быть настоящей... Не боюсь быть искренней, наивной, порывистой и безрассудной. Я даже не боюсь быть слабой и уязвимой. Я добавляю к своему портрету штрихи человеческого несовершенства... Наверно, так это у них происходит, у этих слабых созданий, когда они идут на поводу у своих страстей и желаний?

— Кай, ты жив... жив...

И бесконечно повторяю это слово, которое путается в его черных, рассыпавшихся волосах. Твержу это как магическое заклинание, будто желаю оградить от страшного будущего этим бессильным заговором.

Чтобы еще раз узнать его, чтобы в сотый раз испытать радость открытия и узнавания, я отстраняюсь и смотрю на него. Кай отвечает мне улыбкой.

— Все еще не можешь поверить, что это я? — спрашивает он.

— А ты бы на моем месте поверил?

— А я и не верю. Я ведь видел тебя мертвой... И это мне скорей положено удивляться.

— Удивляйся!

— Я и удивляюсь.

— И только? — Я склонила голову набок, не в силах сдержать рвущегося из груди смеха. — И только? Мое воскрешение не вызвало более никаких чувств?

— Ну если не считать восхищения!

Теперь он обнимает меня, а я смеюсь и не могу остановиться. Я прячу лицо у него на груди, стараясь не обратить смех в слезы. Это было бы уж слишком мелодраматично.

Неожиданно сквозь клокочущие восторги, подействовавшие как средства анестезии, начинают прорываться несколько другие ощущения. Запах плохо прожаренных насекомых! Тьфу ты черт! Я почти отталкиваю Кая и разглядываю себя с отвращением, к которому примешивается некоторая доля любопытства. Хороша героиня романа, ничего не скажешь! Грязная, лохматая, ободранная, да еще благоухающая весьма экзотическим ароматом! В волосах все те же застрявшие паучьи лапки. А на сами волосы лучше не смотреть... Какие-то древообразные папоротники или водоросли. На руках грязные потеки, засохшие пятна крови... Фу, гадость! На кого я похожа! И в таком виде я бросаюсь на шею такому обаятельному молодому человеку. Он, конечно, хорошо воспитан и не подаст виду, что ему, прошу прощения, несколько неловко держать в объятиях такое пугало огородное. Так более, что от пугала много что в его жизни зависит...

Я быстренько спускаюсь с небес на землю и торопливо отыскиваю так опрометчиво отправленную в отставку маску своего врожденного нигилизма. Роскошь сентиментально-пастушьих восторгов можно позволять себе на зеленой поляне, летним деньком и с веночком на голове. А со стороны выходца из могилы, которым я в данный момент являюсь, это выглядит по меньшей мере смешно. Сначала рожу умой, а потом лезь целоваться.

Но он же на меня смотрит! Он на меня смотрит! И в глазах его радость! Он действительно рад меня видеть! И ему нет никакого дела до того, что я без макияжа. Но нет! Я встряхиваюсь, как потрепанный в драке воробей, и напускаю на себя неприступный вид. Как нахальный нищий в лохмотьях на приеме у Короля-Солнце! Не советую хотя бы взглядом намекнуть на некоторое несоответствие нынешнего моего убранства и торжественности наступившего момента. Покажи-ка мне свое истинное лиц, Бруннен Джи, ты, хорошо воспитанный лицемер. Но Кай улыбнулся.

— Я очень рад тебя видеть, Джиневра. Я действительно рад тебя видеть.

Он сказал это так просто... И я смутилась.

— Не смотри на меня. Я плохо выгляжу. И я... я грязная.

— И еще ты голодна и очень устала.

Неожиданно я почувствовала прикосновение его пальцев к моей шее там, где в наряженной запредельной скачке сокращалась моя опустошенная артерия.

— Джиневра...

— Я действительно очень устала, Кай. Очень устала. Никогда прежде так не уставала. И даже не догадывалась, что на свете существует такая усталость. Вероятно, сомнительное удовольствие ее испытывать доступно только людям.

— Скоро ты о ней забудешь. Пойдем, я отведу тебя к источнику.

— Какому источнику?

— Священному. В котором позволено совершать омовения только богам. А ведь мы с тобой боги...

Я удивленно подняла голову, а Кай многозначительно мне улыбнулся.

— Боги? Какие еще боги?

— Я тебе потом все расскажу.

Решительно взяв меня за руку, он увлекает меня за собой в обволакивающую тьму подземелий.

Куда он меня ведет? Где я вообще? Последнее, что запечатлели мои гаснущие глаза, это синие огоньки, танцующие над белеющими костями. Все, что осталось от одной из самых могущественных ведьм Двора Хаоса. И это я ее убила? Впрочем, не время терзаться угрызениями совести. тем более, что по утверждению столь авторитетной особы, как моя досточтимая матушка, вышеупомянутой субстанции в наборе ингредиентов, составляющих мою личность, напрочь отсутствует. Ошибка программы.

Я смотрю под ноги, машинально совершая двигательно-поступательные движения этими заплетающимися конечностями. Ступни, некрасиво шаркая, сбиваются на внешнюю сторону. Хороша походочка! Лебедь белая в ортопедических ботинках. Черт! Что-то твердое больно вонзается где-то между мизинцем и четвертым пальцем, которые и так уже сведены судорогой. Я теряю хрупкое равновесие, правое колено начинает сгибаться, бесстыдно игнорируя отчаянные команды, исходящие из паникующего мозга, и я падаю. Будто загнанная лошадь, бессильно свалившаяся под кнутом... Ноша оказалась не по силам. Острые камни впиваются в колени. Какой стыд! Неожиданный приступ глухой детской обиды готов излиться слезами. Как маленькая девочка, споткнувшаяся и сбившая коленку. И немой укор за столь неожиданное, ничем необъяснимое предательство этого мира, на который лишь минуту назад с такой лучезарной доверчивостью взирали детские глаза. За что?..

Я закрываю лицо руками.

— Джиневра?.. Джиневра, что с тобой? Тебе плохо?..

Кай взял меня за плечи и попытался заглянуть мне в лицо.

— Я чувствую себя очень глупо... Неприятное ощущение бессилия. Именно так чувствуют себя люди, да? Ты когда-нибудь чувствовал себя слабым?

Кай ничего не ответил, только бережным, но властным движением поднял меня с колен и подхватил на руки. Я даже не успела возразить и удивиться. Еще более странное ощущение... Наверно, во мне все же гораздо больше человеческого, чем я предполагала, если я испытываю чувство такого упоительного блаженства. Теперь слабость уже доставляет мне удовольствие, я уже упиваюсь ею. Я хочу довериться, отдаться этим рукам, стать игрушкой в руках человека, мужчины... какой стыд, Джиневра! И на что это похоже? Принцесса Хаоса, существо бессмертное, могущественное, обладающее властью над миллионами Отражений, раскисла как недоеденное ребенком мороженое. Глазки завела и ножки свесила. Голова живописно закинута, волосы беспорядочно рассыпались... Самой не противно? Могла бы и сама дойти. Ноги бы не отвалились. Ну споткнулась разок, ну и что? Будто и не спотыкалась никогда, и ладоней об острые камни не обдирала, и ноги не ломала, и лоб не разбивала... Не так давно даже на том свете была. С визитом. Так что, удивить трудно ваше хаосское высочество, тем более такой мелочью, как попавший под царственную ступню обломок горной породы. Так нет же, вам непременно из себя кисейную барышню строить понадобилось. И уже не в первый раз... В следующий раз, когда отправишься на поиски подобных приключений, захвати с собой бутылку с нашатырным спиртом. Для законченности образа.

А не слишком ли я доверчива? Я даже не открываю глаз, слепо позволяя этому непредсказуемому человеческому существу редкой породы Бруннен Джи увлекать меня все дальше и дальше по галереям этого не слишком привлекательного мира. Видимо, отделочные работы были доверены не самому талантливому дизайнеру.

Надо бы хоть одним глазком взглянуть. А то окажусь в компании каких-нибудь трехголовых монстров и даже не успею представить тому мало-мальски разумное обоснование, за исключение внезапной прихоти своего недавнего знакомого. Возможно, у него болезненное пристрастие к плотоядным трехголовым и, обнаружив здесь какой-то редкостный вид, занесенный во вселенскую Красную книгу, он взялся порадовать раритетную рептилию рагу из принцессы хаосской крови. Что, впрочем, равносильно тому, как угостить ее стрихнином. Не открою глаз и не пошевелюсь. Эта доверчивая слабость так восхитительна, так человечна... Какая богатая, не воспроизводимая словами гамма переживаний! Какой бесценный опыт! Украшение моих еще не написанных мемуаров. Ради эти двух минут безграничного доверия и полного обладания стоит рискнуть оказаться в роли утонченного деликатеса. Ах, Кай, совесть не позволит тебе спокойно спать, если ты обманешь эту безмятежную детскую доверчивость... Мой скорбный призрак будет являться к тебе...

— Вот и священный источник, Джиневра.

Уже?

Хорошее так быстро всегда кончается. Едва лишь прикорнула, пригрелась... Не мог подарить мне еще несколько минут забвения и покоя, эгоист. Возвращайся из страны своего обессмысленного, младенческого блаженства и принимайся за дело, доверенное тебе скучной и рациональной действительностью. А минуту слабости нужно изобразить, как случайность, досадное недоразумение. Я выскользнула из его объятий, как бы слегка негодуя на столь несвоевременное вмешательство в мои нелегкие взаимоотношения с собственным телом. И вовсе мне помощь не требовалась! Мне вообще ничья помощь не требуется!

А где же монстры? Это у них такой зоопарк? Красиво, черт... Очень красиво. Похоже, это никчемное провинциальное отраженьице задалось целью повысить свой рейтинг в моих глазах. Наказать за пренебрежение и холодность, подбрасывая один сюрприз за другим. Вот очередной. Красота представшего моему недоверчивому взору зрелища достояна волшебных гротов Колвира. Тонущие в полутьме, взлетающие к бесконечности стены из темного камня со сверкающими вкраплениями. Внутри полупрозрачной горной породы вспыхивали, перебегали таинственные огни, явно обреченные своими создателем на вечное заключение. В искусственном происхождении этого подземного танцзала сомневаться не приходиться: пещера была правильной овальной формы. А в середине еще более правильной формы огромная чаша из такой же магически подсвеченной горной породы. В чаше этой серебрилась прозрачная жидкость, подозрительно похожая на воду. Ах, вот и давно желаемое джакузи в номере пятизвездочного отеля! И даже душ имеется: заманчиво играющий водопад возникал откуда-то из невидимого в полутьме водопроводного крана и пронзительно звенел своими струями в каменном ложе. Зрелище потрясающее, заманчивое и влекущее.

— Это и есть источник? - спросила я Кая.

— Да. Они называют его источником Живых Богов. И верят, что здесь до сих пор бродят их души.

— А почему ты сказал, что войти сюда может только мы?

— Потому что мы напоминаем им этих богов.

— И появление наше было не иначе как предсказано. Пфффф... Очередное пророчество! Старый жрец раскинул ракушки или корни, или камешки, или что там у них, и предсказал : явятся, мол, в один прекрасный день мужчина и женщина, и тогда вампирам конец. Лично я на эту работу в санэпидемстанции не нанималась. И в пророчества не верю. Однако помыться стоит.

Приблизившись к краю чаши, я начала раздеваться. Расстегнула золотой пояс с эмблемами Змея и Единорога, развязала шнурки, потом... Потом вспомнила, что не одна.

Кай стоял у меня за спиной и не сводил с меня глаз. Занят важным делом, как и полагается любому нормальному мужчине, даже если он породы Бруннен Джи, а Вселенная через пять минут должна погибнуть. Он может казаться бесстрастным, неуязвимым, твердокаменным, но глаза помимо воли искрятся восторженным любопытством. Он жаждет продолжения спектакля. Эх, жаль музыки нет...

— Ты и дальше собираешься смотреть? — спросила я, пряча улыбку.

— Мне бы не хотелось оставлять тебя одну, — спокойно ответил он, и как я не пыталась, никакого второго дна я в его словах не выстукала. — Ты нездорова, и в воде можешь лишиться чувств.

— А почему бы тебе не позвать сюда какую-нибудь служительницу или жрицу, чем самому играть роль няньки?

— Никто из обитателей Подземного города не имеет права сюда входить.

— Ах, ну да, мы же боги... Это создает некоторые неудобства. А впрочем... — Я насмешливо улыбнулась. — Смотри. Надеюсь, то, что ты увидишь, не покажется тебе безобразным.

Итак, еще один узелок, еще одна застежка, еще одна... оторванная пуговица. Глядя ему прямо в глаза, я дернула с плеч свое черно-золотое одеяние, сшитое из мягчайшей кожи арденнской лани.

Для придания ей этой фантастической мягкости кожу несколько недель вымачивали в меду диких пчел. Это была моя причуда. Еще подростком меня обуревала неуемная жажда самоутверждения, тем более, если открываешь в себе необычные способности. Страстно желаешь удивить всех и вся. А для этого все средства хороши, даже визит в логово диких пчел, живущих в дуплах деревьев-кровососов. Я вернулась оттуда с распухшей до неузнаваемости физиономией, но зато с полным бурдюком того самого желто-зеленого одуряюще терпко и сладко пахнущего меда. Правда, есть его категорически не рекомендовалось. Он больше годился на то, чтобы смачивать в нем наконечники стрел, отправляясь охотиться на тиранозавра. До сих пор меня мучает подозрение, что моя мамочка позволила себе присвоить несколько ложек этого редкостного лакомства и теперь потчует им своих самых дорогих гостей. Эффективность действия повыше чем у знаменитого яда болотной гадюки.

О чем это я? Ах да, о происхождении своего одеяния, существующего в этой Вселенной в единственном экземпляре. Нашла о чем думать, раздеваясь на глазах у мужчины. А почему бы и нет? я ведь не собираюсь его соблазнять. И раздеваюсь я вовсе не для этого. Разве мне сейчас до того? В голове шум, в глазах круги, а желудок от голода сводит... Не исключено, что у него самого возникнут некоторые фривольные мысли. Ведь он по-прежнему на меня смотрит, следит за каждым моим движением... Моя грудь уже обнажилась... Живот, спина... Сейчас я расстегну пояс, и на мне из одежды останется только мое змееподобное украшение. А оно вряд ли в подобной ситуации может сойти за купальный костям. А не все ли равно этому твердокаменному? Его взгляд скользит по моей безупречной коже, а мысли заняты спасением Вселенной. Я стою перед ним уже полностью обнаженной и подкрашиваю комичность ситуации своей насмешливой улыбкой. Кай вдруг делает шаг назад и отворачивается. В его движении чувствуется нервозность.

Я уже смеюсь.

— В чем дело? Я опять ввожу тебя в искушение?

— Да... Мне не следовало здесь оставаться.

— Но я и не думала тебя искушать. Я разделась для того, чтобы просто помыться. А ты для этого и привел меня сюда.... Разве нет?

— Но я не ожидал... Я был уверен, что справлюсь, но ты... ты слишком прекрасна...

Закинув голову, я захохотала, и мой ведьминский злой хохот зловещей музыкой рванулся вверх, чтобы обратиться в бесплотные раскаты мрачноватого эха. Потом отступила назад, на самый край каменной чаши, и упала в воду.

Еще одна безрассудная выходка. Подземная вода могла оказаться ледяной, и мое ослабевшее тело в миг бы свело судорогой. К тому же, у воды могла оказаться другая плотность, и я бы шлепнулась на ее поверхность, как на твердое дно высохшего водоема. В конце концов, эта прозрачная водичка с таким манящими искорками и пузырьками могла оказаться чистым ядом, как тот пресловутый мед, который подает к чаю моя гостеприимная мамочка. И когда жизнь тебя чему-нибудь научит, Джиневра? Ведь не маленькая, а по человеческим меркам вообще древняя старуха, а ума не на грош. Кто-нибудь заглядывал под черепную коробку этого Бруннен Джи? Он личность странная, непредсказуемая. И неизвестно что от него ждать. Вот например, что бы в подобной ситуации сделал на его месте любой другой нормальный мужчина? Самый обыкновенный, заурядный, а не воображающий себя спасителем человечества? Да он бы уже давно и думать забыл обо всех вселенных и нырнул бы вслед за мной. А я бы в этот момент не наслаждалась блаженной невесомостью, лениво переворачиваясь с боку на бок, как обожравшийся мальками сом, а проводила бы небольшую воспитательную беседу на тему, что полагается делать джентльменам и что не полагается в том случае, если дама не расположена принять их заигрывания по причине нескольких дней, проведенных в замурованном склепе, а так же неожиданного кровопускания. Свою небольшую научно-популярную лекцию пришлось бы, вероятно, сопровождать легкой водной процедурой под названием «утопление». Процедура в таких случаях повторяется до трех раз, пока смысл вышесказанного, изложенного простым и ясным языком, не дойдет до пациента в своих самых глубинных нюансах.

Тут же никаких неожиданностей и сюрпризов. Вода оказалась вполне комфортной, усыпляющей температуры, мягкой как шелк, к тому же, насыщенной минеральными солями, растворенные кристаллы которых излучали целительную энергию. Я сразу же ее почувствовала, и под моей кожей приятной щекоткой стали пробуждаться упавшие духом мышцы. Не удивлюсь, если этой воде приписывают свойства дарить вошедшему в нее вечную молодость. Я закрыла глаза, медленно погружаясь. Вода залила мне лицо. Вероятно, я уже в несколько сантиметрах от поверхности. Плаваю в этой слабо фосфорицирующей кристально-прозрачной массе, как бабочка, попавшая в каплю древесной смолы. Может быть, застыть так навечно? Прекрасная обнаженная женщина в прозрачном саркофаге. Вечная нетленная молодость в буквальном смысле. Спустя тысячелетия мое изумительное беломраморное тело станет загадкой для ученых, источником вдохновения для поэтов и святыней для простых смертных. Обо мне будут слагать легенды, в мою честь будут писать поэмы. Мое тело будет признано эталоном красоты, недостижимой гранью совершенства. В бесстрастии моего прекрасного лица будет жить мудрость веков, мои волосы раз и навсегда застынут в восхитительном, чувственном беспорядке, мои губы будет манить вечной юностью и опьяняющей свежестью... Вечная весна! И он тоже придет... И будет смотреть на меня, любоваться, сожалеть, вздыхать, казниться... Он мог бы держать это совершенное тело в своих объятиях, мог бы наслаждаться его игривой нежностью, пылкой чувственность, не проходящим желанием... Но он пренебрег этим совершенством! И теперь эта красота погребена под глыбами вечности. Ах, какая печальная, просто душераздирающая история!

Я открыла глаза и увидела Кая, который действительно на меня смотрел сквозь разделяющую нас зыбкую преграду. А кто ему позволил на меня пялиться? Может быть, в спасителе Вселенной пробудился мужчина обыкновенный и моя блистательная лекция не канет в вечность никем не услышанной? Он, кажется, что-то говорит или это поднимающиеся со дна теплые водяные струи заставляют жидкое зеркало колебаться, искажая его лицо?

— Джиневра, ты слышишь меня? Джиневра!

Ах, он всего лишь меня зовет. Вероятно, я увлекалась подводным плаванием и забыла о времени. Ведь мне ничего не стоит приостанавливать дыхание и на более длительные строки. Однако, следовало его предупредить. Он беспокоиться... Неужто и вправду беспокоиться? Еще бы! Ну кто, кроме меня, вытащит его отсюда... Ты его единственный ключик, незаменимый проводник, последний шанс. А ради последнего шанса можно и беспокойство изобразить. Но я не стала испытывать его терпение и вынырнула. А если бы не вынырнула? В какие бы формы вылилось бы это сомнительное беспокойство? Он нырнул бы за мной... И что? Повторилась бы сцена со спасением утопающего, где действующие лица поменялись местами. А меня даже и раздевать не надо... Эх, надо было утонуть.

— Мне показалось, что ты потеряла сознание, — сказал Кай, старательно избегая смотреть на меня. Что это? Да он никак смущен.

— Нет, — издевательски растягивая слова, сказала я, — всего лишь задержала дыхание. Я могу задерживать дыхание больше, чем на час.

Мое тело лениво колыхалось в воде, наслаждаясь невесомостью. Я ощущала необычайный прилив бодрости. Сердце учащенно забилось.

— Пожалуй, в этой воде не следует слишком долго находиться. Она энергетически очень активна. Я уже ощущаю приступ легкого возбуждения.

— Я потому и беспокоился за тебя. Обыкновенный человек может погибнуть в разрыва сердца, если пробудет в этой воде всего лишь несколько минут.

— Но мы ведь боги. Значит, разрыв сердца нас не грозит.

И с этими словами я протянула ему руки, чтобы он помог мне выбраться. И опять ему придется лицезреть это ужасающее зрелище — зрелище обнаженного женского тела... Мокрые волосы спутанные водорослями прилипают к спине, к плечам, коварными побегами скрывая грудь. Поиграем еще немного в коварную соблазнительницу и смущенного, краснеющего Бруннен Джи? Однако, поиграть не удалось. Едва лишь мои ноги ступили на каменную плиту, как он набросил на меня какую-то безразмерную хламиду, которая невесть откуда взялась у него в руках. Очень мягкая ткань из волокон неизвестных мне растений. Шелк мало напоминает, но телу приятно. Я сразу согрелась, благодарная его неожиданной предусмотрительности. А может быть, он предпринял этот ловкий маневр, чтобы меня обезоружить? Я взглянула ему прямо в лицо, готовясь сказать что-нибудь весьма обидное для ранимого мужского самолюбия, но не успела.

— Ты устала, — ласково сказал Кай и бережно откинул с моего лба мокрые липкие пряди.

Некоторое время спустя я сидела, закутанная все в ту же неизвестного происхождения хламиду, удобно устроившись на неком подобии ложа, где совсем недавно пришла в себя. Передо мной стояло несколько блюд, присланных, вероятно, из ближайшего ресторана. Вид у них был не слишком вдохновляющим, но приготовивший их повар мое мнение предварительно выяснить не потрудился. Один из местных деликатесов своим внешним видом напоминал мне итальянские спагетти, и я нерешительно протянула к нему руку.

— Осторожно, — сказал Кай.

Рука сразу отдернулась.

— Что? — испуганно спросила я. — Оно ядовитое?

— Нет, но очень острое. Это блюдо приготовлено из корней лакку и обладает очень необычным вкусом. С непривычки можно обжечься.

— С тобой это уже случилось?

— Увы... — вздохнул Кай. — Подвело незнание местных традиций и обычаев. Пробовать его нужно очень осторожно и сразу же запивать водой или сладким соусом.

— А из чего соус? Надеюсь, они не производят его по той же технологии, как это отвратительно воняющее масло в светильниках?

Кай засмеялся.

— Нет. об этом можешь не волноваться. Соус тоже растительного происхождения. Это перебродивший сок плодов какого-то дерева... Названия не помню. Не успел еще запомнить.

— Зато ты успел здесь неплохо освоиться. И даже дослужиться до бога.

Теперь, когда мое помутившееся сознание, благодаря купанию обрело прозрачность пусть плохо вытертого, но все же стекла, ко мне вернулась способность воспринимать и анализировать поступающую в мозг информацию. Вот, например, я обратила внимание, что мой Бруннен Джи внешне совершенно утратил признаки своего брунненджийства. Во-1-х, отсутствовала его потрясающая прическа, служившая, как я поняла, первым отличительным знаком этой экзотической расы. Его черные волосы были просто собраны на затылке в «хвост» и удерживались в этом хвосте какими-то мелкими приспособлениями явно местного производства. Правда, одна прядь, выбившись, по-прежнему падала на лоб, скрывая, как вуалью, левый глаз. Одежду тоже сшили в местном ателье мод. Дикая помесь постмодернистских тенденций и модных направлений каменного века. От постмодернистских тенденций хаотичное нагромождение мелких деталей и полное отсутствие симметрии — один рукав, например, был короче другого, а от каменного века — щедрая россыпь лоскутков из кожи и облезлого меха. В общем, безобразие полное. Если у них здесь так одеваются мужчины, то страшно представить то, что носят женщины.

Я не могла удержаться.

— Что это на тебе такое? В кого они тебя обрядили? Задались целью лишить тебя сексуальной привлекательности?

— А, это... Это одеяние Почетного гостя, между прочим, и считается очень нарядным, — с улыбкой объяснил он.

— Тогда во что же они одевают непочетных гостей? О, Единорог, вероятно за время своего недолгого отсутствия я окончательно утратила способность разбираться в моде. А ты куда смотрел? Ты что, не видел какое уродство тебе предлагают? Мне казалось, что такая высокоразвитая раса, как Бруннен Джи, должна обладать гипертрофированным чувством прекрасного.

— А разве у меня был выбор? — с улыбкой спросил Кай. — От моего прежней одежды ничего не осталось, золотой плащ исчез... Не ходить же... голым.

Я усмехнулась.

— А почему бы нет? Смотрелось бы неплохо...

— Здесь холодно.

— Ах, ну да, действительно, здесь довольно прохладно. Мы же под землей. А почему собственно под землей? Местное население не переносит солнечного света?

— Солнечный свет они переносят, но с некоторых пор пребывание на поверхности стало для них небезопасно.

— Вероятно с тех пор, как в их мир стали проникать создания Хаоса.... А это можно есть?

Я потянула с импровизированной тарелки нечто похожее на свежий капустный лист.

— Да, попробуй, это вкусно. Тушеное крыло туна.

— Крыло кого?!

— Туна. Это такой летающий грызун.

Я уже жевала, когда он это произнес, и вкус был своеобразным...

— Кого? Летающего грызуна? Ты хочешь сказать, что это жареное крыло летучей мыши?! Тьфу... кажется, у меня пропал аппетит.

Я бросила «капустный» лист обратно. Не хватало мне только закусывать свою печаль перепонками летучей мыши, да еще неизвестной мне породы.

— Ты не будешь есть? — обеспокоено спросил Кай. — Но ты голодна.. Все это вполне пригодно в пищу. Я все это пробовал и, как видишь, до сих пор жив.

— К счастью! Ты жив к большой удачи местных мастеров кулинарии, иначе им бы пришлось плохо. Я бы... Кстати, а что произошло после того, как я потеряла сознание? Я ведь до сих пор ничего об этом не знаю. Мы разрушили логово Саломеи... Связь этого Отражения с Двором Хаоса прервалась... В меня вонзилась стрела ингура... Что было потом?

— Прежде чем потерять сознание, ты просила меня отнести тебя на ту поляну, где росли прекрасные цветы и где мы расстались. Мне ничего не оставалось, как выполнить твою просьбу. Твою последняя просьбу. Ведь я был уверен, что ты умерла... Дыхание твое приостановилось, сердце не билось... Ты лежала на моих руках бледная, застывшая...

Кай, слегка смутившись, умолк. Потом заговорил вновь.

— Мне нелегко было осознать то, что ты пожертвовала своей жизнью ради меня. А ведь это было именно так. Ты пошла вслед за мной, ты нашла меня, ты сражалась, и ты погибла... А я был жив.

Опять наступила пауза. Воспоминания Кая были еще очень свежи. И яркие образы еще не ставших прошлым событий воскресили в нем те непростые, непонятные, необъяснимые и больно ранящие минуты беспомощного одиночества, которые ему довелось пережить. Что он ощущал, взирая на мой молодой, бездыханный «труп»? Чувство сожаления? Чувство досады? Или чувство вины? Я попыталась представить себя на его месте...

Женщина, прекрасная, таинственная, обладающая сверхъестественными способностями, возникшая из ниоткуда, нарушившая законы, что казались незыблемыми... посланница неведомого, влекущего, недоступного мира... Она оказывается на том самом берегу и вмешивается в неумолимый ход часового механизма, именуемого судьбой, и приостанавливает безжалостную машину... Космический челнок терпит бедствие, и она бросается в воду, чтобы спасти пилота... Потом она пытается его соблазнить... Но он, поглощенный тем, что услышал в Храме Оракула Времени, остается безответным.... Судьба мира, судьба народа, судьба целой планеты, и целой вселенной... Он считает себя избранником этой судьбы, ее орудием, спасением и местью... Эта женщина со своим магическим обаянием становится неожиданным искушающим препятствием.... Волшебным вариантом, избавлением, отменой смертного приговора... Так легко было последовать за ней и сбросить эту непосильную ношу. Найдется другой избранник... Слепая птица вытащит из корзины бумажку с другим именем. Пророчество исполнит кто-то другой...

Но ему удалось устоять. Он пытается уйти от нее в чужой мир, в другую вселенную... Защищается детским, неоправданным безумством. Она вновь становится его спасительницей и единственным проводником. Она, не раздумывая, рискует своей жизнью, бросается в бездну боли, чтобы такой ценой оградить его от наступающей армии Хаоса, его, всего лишь человека, песчинку в пустыне вселенской бесконечности... и вдруг эта спасительница, эта искусительница, эта посланница запредельного, чье появление в его жизни не поддается никакому разумному объяснению, лежит на его руках бездыханной... Она умерла... Умерла, в очередной раз спасая ему жизнь.

Хотелось бы верить, что он испытал хоть какое-то сожаление по поводу моей «безвременно» кончины.

— И что же было потом? — прервала я молчание.

Мой голос предательски дрогнул. Повисла в воздухе неуловимая ранящая тревога. Мы оба прятали за своим молчанием внезапно подступившее, как прилив к пустынному берегу, волнение, которые мы не могли позволить себе выдать.

— Потом... потом... Я долго смотрел на тебя, на твое внезапно утратившее краски лицо. Я не верил... Только что, несколько минут назад, ты насмешливо, лукаво мне улыбалась... Каждое твое слово обжигало злой иронией, хотя иногда даже слишком болезненно. Ты безжалостно смеялась над тем, что составляло свод правил всей моей жизни, одним небрежным движением сбрасывая с пьедестала моих мертвых богов... Мой мир, мое прошлое, легендарные подвиги моих предков, мое будущее, надежды, мысли, жизнь, смерть были лишь игрушками для тебя, будто цветные кусочки стекла в руках ребенка... Ты встряхиваешь их, смеясь, чтобы перемешать, перепутать... Как будто при рождении кто-то вручил тебе эту вселенную, как набор мозаичных камней, позволив выкладывать из этих камней любые узоры, уверив, что создано все исключительно ради твоего увеселения. Так ты с окружающим тебя миром и обходишься. Подбрасываешь камешки, смешиваешь их, рассыпаешь, собираешь их вновь, смотришь на свет, бросаешь в воду... Тебя забавляет то, как эти послушные цветные молекулы складываются в новые замысловатые узоры под твоей небрежной, играющей рукой. Ты жестока и одновременно невинна, как невинен играющий ребенок. Ведь ребенок не осознает своей жестокости, не чувствует чужой боли. Вот так же и ты. Ты играешь, и сердиться на тебя бесполезно. Бесполезно просить тебя, умолять, убеждать. Можно только... полюбить. Ведь детям всегда не хватает любви. Но я не успел. Это капризное, прекрасное дитя лежало на моих руках мертвым. И я понял свою ошибку, осознал свою слепоту. Ты уже не могла прятаться, и я увидел твое лицо, твою печаль и твою уязвимость. Ты была так беспомощна, так ранима... Такая хрупкая, ранящая сердце красота. И чем дольше я смотрел на твое застывшее лицо, тем все невыносимей становился груз свершившейся трагедии. Это я был виноват в твоей смерти. Это я позволил нелепой случайности разрушить твою жизнь.

— Кай, перестань, твоей вины в этом нет.

Непрошеное, никчемное волнение.

— Я всего лишь пытаюсь объяснить тебе, что я в те минуты почувствовал. Я хочу, чтоб ты это знала.

— По какой-то причине я чувствую себя смущенной. Не знаю, почему... Объяснить это мне трудно. Ничего подобного я никогда не испытывала. Но это, вероятно, от того, что никто ничего подобного мне не говорил. Я ранима? Слаба? Уязвима? О, Змей, о ком ты говоришь? Обо мне? Но это не я! Не я!

— Нет, это ты... И ты нуждаешься в защите.

— Ты меня слишком очеловечиваешь, Кай! Я не человек. Не приписывай мне того, чего у меня нет. Я другая. И нет во мне ничего, о чем ты говоришь! — Я сделала протестующий жест рукой. — Нет! И не тревожь меня понапрасну! Не мучь. Своим словами ты заставляешь меня страдать. Я что-то чувствую... И мне больно. Я не хочу ничего чувствовать. Для таких, как я, это непозволительная роскошь. Ты должен был бы догадаться, что убить меня не так-то легко. Тем более, что я успела тебе об этом сказать. И незачем возводить все это в степень трагедии. Это глупо. Глупо и мелодраматично. Как в пошлой мелодраме...

Кай подошел ко мне и провел рукой по плечу.

— Ты волнуешься, Джиневра.

— Отойди от меня. Уйди!

Но он не отошел.

— Мне не следовало тебе этого говорить. Прости.

— Я просила тебя не ударяться в лирику, а поговорить со мной о вещах более серьезных. Ты обещал рассказать мне, как оказался здесь. И, кстати, я бы хотела знать, кому первому пришла идея замуровать меня в склепе. Тебе или Саломее?

— Но я ничего об этом не знаю.

— Так что же все-таки было потом, по окончании твоих трогательных раздумий над моим юным и хрупким телом?

Кай улыбнулся и простым привычным жестом откинул уже высохшие волосы с моего лба. Я скрипнула зубами, но стерпела эту неслыханную фамильярность. И что он только себе позволяет, этот Бруннен Джи?

— Итак, по окончании моих трогательных раздумий я решил отнести твой молодой и такой красивый труп туда, куда ты велела. Но прошел я немного. Может быть, всего на пару сотен шагов удалился от руин. Я все время смотрел на тебя, на твое лицо...

— Опять? — грозно спросила я.

— Извини, но я ничего не могу поделать. Мои воспоминания еще очень свежи. Я сказал это только для того, чтобы объяснить, как я увидел их. Поднял глаза, а они уже окружали нас плотным кольцом. Странные существа, похожие на людей. Прежде я никогда не видел представителей других человеческих рас, так как наш мир был надежно отгорожен от остальной вселенной. Я мог только догадываться о том, что происходит в остальном пространстве, какие существа и расы его населяют. Это определенно были люди. Их было много. К тому же, у них были предметы, которые могли быть использованы как оружие. И по этой причине мне ничего не оставалось, как подчиниться и последовать за ними. А разве у меня был выбор?

— Но я вовсе не требую от тебя оправданий. И подвигов не требую. Ты поступил в соответствии с обстоятельствами и тем самым сохранил себе жизнь. Очень благоразумно. Иногда лучше сдаться в плен.

— Но я не был пленником! Мне никто не угрожал . Напротив, мне показалось, что эти существа, эти люди, оказывают мне некоторые знаки почтения. Из толпы появился некто, который держал себя, как предводитель. Он знаками предложил мне последовать за ним... Затем появилось еще четверо. У них в руках были носилки, сплетенные из растительных волокон. На эти носилки я положил тебя.

— Мертвую, как ты полагал.

— Да, мертвую. Я последовал за вождем и за носилками, и вскоре оказался здесь, в этом подземном городе.

— А что сталось со мной? Вернее, с моим телом?

Кай смущенно опустил глаза.

— Я не знаю, — тихо сказал он. — Больше я тебя не видел. Меня оставили здесь, в этих подземных гротах, одного. Я пытался выйти отсюда, но быстро заблудился в подземных галереях. Их языка я не знал. Вскоре пришел вождь и пытался поговорить со мной. Он принес какой-то странный прибор, вроде металлического диска, покрытого неизвестными мне письменами. Диск повис в воздухе, начал вибрировать, излучая голубоватое сияние, и в этом сиянии стали возникать человеческие фигуры. Это было что-то вроде прибора для хранения и передачи информации. Передо мной стали возникать картины чужой неизвестной мне жизни. Люди, образы которых возникали в излучении диска, мало походили на тех, кто захватил меня в плен. Они скорее... скорее были похожи на меня, хотя не имели ничего общего с Бруннен Джи.

— Аборигены, вероятно, приняли тебя за одного из тех, кто здесь жил когда-то.

— Да, позже я это понял. Они свято чтили память тех, кого называли Великими белыми Богами. Хотя те покинули их мир очень давно.

— Их уничтожил Хаос, — сказала я. — и очень давно уничтожил. Этот мир несколько раз становился жертвой его ненасытных порождений. Цивилизация этих так называемых Белых Богов была разрушена еще до появления здесь Саломеи. Когда сюда явились вампиры, белых людей оставалась жалкая горстка, и вампиры очень быстро их доели. Остались только эти, серолицые... Девочки Саломеи с их утонченным вкусом не особенно их жаловали, хотя за неимением лучшего им приходилось довольствоваться и этим. Белокожий полноценный деликатес им стал недоступен. Поэтому когда в их поле зрения появился ты... — Я улыбнулась и кокетливо провела рукой по его щеке. — Когда появился ты, воплощение их гастрономических грез, тебя тут же решили презентовать ночным гурманам в качестве откупного. Ведь ты один стоил всего этого подземного муравейника. Вот тебя и преподнесли в дар Саломее. Хотя, полагаю, она намеревалась использовать тебя не только в качестве прохладительного.

Кай задумчиво склонил голову.

— Я плохо помню то, что произошло после того, как на меня набросили сеть. Все в каком-то тумане. Будто я... будто я забылся сном на поляне цветов кабу... и проснулся в тот момент, когда на тебя набросилась змея. Я увидел, как ты сражаешься с этим чудовищем. И тебе грозила опасность.

— Я бы справилась. Не в первый раз.

— Но тебе все же нужна была помощь. Я поискал оружие... что-нибудь вроде твоего меча. Но ничего стоящего не нашел. Потом я увидел что-то похожее на окровавленный клык чудовища, и я схватил его. Это действительно был зуб, огромный и острый... Змея приготовилась к броску... Она свернулась в огромную пружину. И только самый кончик ее хвоста извивался передо мной. И тогда я решился. Стиснул обеими руками внезапно обретенное оружие и пригвоздил хвост к скамье. Зуб был такой острый, что без труда пробил серебристую чешую. Раздался дикий вой. Змея бешено задергалась и начала как бы сдуваться, как внезапно проколотый воздушный шар. И вскоре на моих глазах она обратилась в женщину в мерцающем одеянии. Мне она показалась смутно знакомой... но я никак не мог вспомнить кто она и как я туда попал.

— Ты в самом деле ничего не помнишь? - недоверчиво спросила я.

— Очень неясно, как полузабытое сновидение. Когда точно знаешь, что ночью тебе что-то снилось, но утром никак не можешь этого вспомнить.

— И даже ее поцелуи не запечатлелись в твоей памяти?

— Поцелуи? — изумление Кая было неподдельным, и я не позволила себе в нем усомниться. — Она целовала меня?

— Да. И весьма настойчиво. Мне это не понравилось.

Кай сделал еще одну попытку порыться в тех обрывочных воспоминаниях, что у него остались, но только беспомощно покачал головой.

— Нет, не помню...

— Ну и славно! Особо жалеть не о чем. Вероятно, воспоминания стерлись, когда я снимала с тебя заклятье.

— Ты снимала с меня заклятье?

— И очень сильное. Саломея не стала утруждать себя уговорами и просто заколдовала тебя. Вампиры очень легко порабощают волю своих жертв. А Саломея, к тому же, была еще и ведьмой... Такие, как она, не раздумывая, пускают в ход свою колдовскую силу. Может быть, и мне следовало поступить так же? Было бы меньше проблем.

Я насмешливо улыбнулась. Потом с решимостью камикадзе вонзила зубы в прожаренное крыло подземного грызуна.

— А у тебя было намерение это сделать?

— Если б ты знал, чего стоило отказаться от этого намерения, — прожевывая кусок, сказала я. — Несколько магических пассов, две-три фразы на древнем языке, и все — упрямый Бруннен Джи стал бы моим пожизненным рабом. Никаких пророчеств, никаких оракулов, никаких вселенных... Есть только я, и мое самое пустяковое желание приравнено к законам мироздания.

Кай вдруг побледнел и взглянул на меня почти испуганно.

— Но ты ведь не собираешься это сделать?

Я вздохнула.

— Уже нет. Поздно. «Нам ценна любовь, которая вольна...»

Продолжение следует

Guella

LEXX - Луч Света в Темной Зоне (С) 2000. Пишите письма
Спонсирование и хостинг проекта осуществляет компания "Зенон Н.С.П."